Главная   Арт-новости   Персоны   Иллюстрации   В продаже   Покупка   Рейтинг   Учебные заведения
КОРОЛЬЧУК АНДРЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Акварельный блюз.


Акварельный блюз

Прощай, Петербург! Здравствуй, Петербург! На самом деле можно, никуда не уезжая, говорить «прощай» и, никогда не возвращаясь, говорить «привет». И то, и другое говорится с одинаковой интонацией — не грустно и не радостно. Так уж теперь принято, или кажется, что принято. В джаз-клубе — выставка, вчера и сегодня и, наверное, завтра, но кто знает, что будет завтра? Если идти, то сегодня, чтобы завтра вспоминать то, что было вчера. Там хорошо. И мы с тобой были там два раза — осенью и весной. Осенью было холодно — октябрь, весной — прохладно — конец апреля. Ничего не изменилось: внизу — сумрак, вверху — полумрак, лестница, свет — печальная фантасмагория… Внизу — музыка, джаз, голощекинский декаданс, может быть, для недекадентов — новый и все время старый; ностальгия, существующая лишь за тем, чтобы при всяком — удачном случае хлопать в ладоши, выражая свой восторг. Это — ностальгия по детству или по девству, что одно и то же, или почти одно и то же.
Джаз-клуб на Загородном в самом центре. Дом — бывший особняк: совсем на особняк не похожий, на редкость простой и как будто безвкусный, жить бы в нем нам не хотелось. А что ты еще знаешь о нем? Ничего, ничего не знаю и знать не хочу, и никогда не узнаю, и в справочник никогда не загляну. Кто жил? Кто будет жить? Кто и когда построил и в самом ли деле построен, а не взят кем-то «на прокат» с «третьего неба» и не перенесен ли ветром-ураганом из «того» мира в «этот»? Какая разница — «много будешь знать — скоро состаришься»! Лучше слушайте джаз, стоя неподалеку — рядом с невысокой и неантичной колонной, с сигаретой между пальцев, сейчас заворочается душа, выпрыгнет или вылетит изо рта сизой птичкой, белым голубем или воробьем-воробышком — вспыхнет свет — мигнет лампочка, лампочка-вспышка, и раздастся щелчок, похожий на сухой выстрел — вот и фото готово, нам протянут карточку с адресом — так останавливается мгновение, его уже научились останавливать и, конечно, помимо твоей воли. А джаз нужен лишь для того, чтобы остановившаяся жизнь снова обрела движение. И если это случится, то — браво, Голощекин! А это всегда случается, поэтому — браво!..
Здесь нет никого, кроме нас. Стол, стулья, администратор, мальчик в дверях — Боря, он — не администратор, и я не знаю — кто, мы встречались в октябре за одним столом у друзей, за стеклянной стеной, отделяющей выставочный зал от лестничной площадки, в октябре его звали Боря, так нам кажется. Я не помню, и ты не помнишь, а прочим все равно и должно быть все равно, и какое дело этим девочкам и мальчикам, как его зовут и какой это дом, и чей был раньше, и что играет Голощекин — мы не знаем слов, мы не танцуем — это не греческие мистерии — это — новое, новое — старое, какими словами его не называй: ретро, модерн, будущее, настоящее, память, ложная память, платоновский анамнезис…
Мы пили голубое вино «Курасао», не заплатив за вход, из белых пластмассовых стаканчиков, почему-то — как принято — ни за что, с ничего не значащими словами, не за бессмыслицу и не за высший смысл. «За удачу» и «за то, что могло бы быть иначе» пить не стоит. Но… Довольно об этом. Я не люблю джаз, а ты любишь, слишком громко, слишком напрасно все — слишком, слишком провинциально. И каждый день здесь играют одно и то же, искусство ничем не отличается от жизни… Но мы пришли, и еще придем в этот особняк, которому нет еще и двух столетий, и Боря не узнает нас, а подойти к нему нам не захочется — вдруг его зовут не Боря.
Внизу — вестибюль, стойки, бар, двери в полтора человеческих роста, на три ступеньки вниз — гардероб, гардеробщица тетя Зина — милейшая женщина, рядом с ней белый телефон. Она разрешает звонить в случае необходимости, я звонил, и слышно было хорошо. Ведь все на свете хорошо, нет никаких проблем, и никогда не было, наше горе — «от ума». Наверху выставка — «Парыгин - Корольчук», «Корольчук - Парыгин», знакомые и родные имена. Та самая стеклянная стена, тот самый зал размером с комнату. Шелкография, живопись, акварели, от этого комната становится больше, а в ноябре, нет, весной в последний раз — на белых подставках — бронза, литье молодого скульптора Арсена — не знаю его. Наш молчаливый диалог: «Ха ес?» («Ты армянин?») — «Нет, то есть да…» Он не спросил, я не ответил. Скульптуры — женское или девичье лицо, обнаженное тело, профиль, везде и во всем одна и та же. Кажется, если еще глубже вглядеться, можно узнать имя девушки или женщины, в зависимости от того, романтик этот армянин или нет. Тебе понравилась одна — высокая обнаженная, закинувшая руки за голову, только что проснувшаяся и блаженно потягивающаяся — воплощенные солнце, свет, истома… Боже, как хорошо! Хорошо — проснуться, встать после ночи любви с этим армянином. С ним? Пусть он ничем не хуже других, он даже лучше, он — скульптор, он знает силу металла и то, может быть, знает, что металл плавится не в печи — а в этих ночах, и он, верно, пьет, сходя с ума, жадными губами расплавленный металл страсти из хрустальных пузырящихся бокалов. Боже, как хорошо! Выпьешь, застынет металл, ты — камень, ты — форма, и скульптура — ты, или она, что живет в тебе и вот — чудо, и лопнет кожа, и под ней — золотая бронза или светящийся мрамор вечного тела. И Парыгин здесь, и Корольчук. Корольчук — светлый, сияющий, усатый — «островитянин» с «острова блаженства» — блаженный, внимательный, ты до сих пор помнишь его цветы. Парыгин — твой и мой друг, высокий и прямой, и живопись его, и весь он — сумеречный, до боли знакомый, страшно одинокий наедине со всем миром. Все мы связаны теперь навечно. Если Корольчук — день, то Парыгин — вечер. Корольчук — жизнь острова, Парыгин — смерть его, или, в иные минуты, жизнь после смерти. И у обоих — осознанная или неосознанная мысль — тягчайшая ересь, коей еще и названия нет, ощущение — «тот» мир такой же, как «этот», «там» — все так же, как «здесь». Пусть этот мир: дома, углы, многоугольники, упорядоченный хаос Малевича, открытые окна и пустота, ни одной живой души — у Парыгина, и сумрак надо всем — геометрия, слова, ставшие символами, точно все люди или те, кого мы считаем людьми, все разом покинули этот мир и переселились в тот. А Корольчук — иной, на его острове еще не знают о великом переселении на небо, или это само небо и есть. И на его острове — на гомеровских елисейских полях — может, и живут те, сегодня и всегда, которые должны были жить и жили, счастливо, как все, вот еще и чайник не остыл, и игрушки разбросаны по ковру в теперь уже мертвом мире. И остров этот совсем рядом, за городом, в море-океане, рядом с островом Буяном, в тридесятом царстве, в тридевятом государстве, в мире снов и грез… Но мы прощаемся, курим. Вот уже и улица, фонарь, где-нибудь неподалеку обязательно — аптека. Уже поздно, пора спать, до завтра, мы еще придем, если ничего не случится, но ведь ничего не случится, и первыми нашими словами будут: «Здравствуй, привет, Петербург!»

(Сергей Григорьянц, СПб, 20 ноября 1994).

  • Корольчук Андрей Александрович - [ Все материалы ]
  • Главная   Арт-новости   Персоны   Иллюстрации   В продаже   Покупка   Галереи   Учебные заведения   Сайты
    Идея, разработка и сопровождение сайта Артру.инфо
    Дмитрий Колосов

    Программирование
    Александр Когтев

    Copyright © Artru.info,
    Санкт-Петербург, 2007-2019.