Скопив к старости немного денег, Джиджи решил по-своему обеспечить себе существование и в меру сил откликнуться на самую большую нужду приезжающих в Рим художников. Джиджи знал, как тяжело достается художникам Рим. Денег у большинства мало, еле-еле прожить, о мастерской и натуре, которые в Риме очень дороги, и мечтать не приходилось. Вот он и устроил художникам мастерскую с натурой, вполне доступную по цене. Джиджи купил большой каретный сарай. Кое-как оборудовал его и устроил в нем рисовальные классы — натурный и костюмный.
Кроме возможности работать с натурой, сарай Джиджи представлял собой место, где художники знакомились друг с другом. В Рим стекались из всех стран представители различных художественных направлений.
Возможность повидать, что делают другие, ценилась художниками, и каждый приехавший в Рим, даже не стесненный материально н имевший свою мастерскую, все-таки приходил в бывший каретный сарай, получивший со временем название «академия Джиджи».
Новый человек в «академии» тут же становился своим. Узнавалось, откуда художник приехал, смотрелись его работы и в ответ показывались свои.
Адриан Викторович также заходил в «академию Джиджи» — порисовать, но чаще посмотреть на работающих.
Однажды, как только он пришел в «академию», ему сказали, что приехал его соотечественник, пенсионер русской Академии художник Поленов. Прахов немедленно отыскал среди рисующих Василия Дмитриевича и пригласил к себе. Из недолгого разговора выяснилось, что есть общие знакомые. В Риме было особенно приятно поговорить о них. Василий Дмитриевич хорошо знал брата Прахова Мстислава Викторовича. Словом, для начала дружбы было достаточно оснований, и прежде всего, сама встреча на чужбине.
Поленов стал бывать у Праховых с удовольствием, а Эмилия Львовна не замедлила наградить его прозвищем Дон Базиль.
Надежды оправдывались, круг знакомств с художниками расширялся. Тут же Мамонтовы пригласили всех к себе на чай и получили согласие в ближайшее воскресенье на ответный визит. Вскоре приехал Антокольский, и дом Мамонтовых в Риме стал любимым местом русских художников. Здесь каждый волен был делать то, к чему лежала душа, и при этом встречать полное понимание хозяев.
Все, кто объединялись тогда вокруг Мамонтовых в Риме, называли себя и «римским кружком», и даже «семьей». «...Всей дружной семье нашей сердечный поклон, они все у меня сидят в голове, как кошмар (т. е. в хорошем смысле), мне, кажется, никогда не приходилось бывать в среде, как на подбор, порядочных людей, все, глядишь, какая-нибудь гниль заберется, ну за то и ценю же я высока взаимные отношения, с таким народом легко жить на свете»,— писал Савва Иванович Елизавете Григорьевне из Москвы после очередного наезда в Рим.
Характерно и следующее его письмо: «Право, как будто странно, говоря о наших римских друзьях, то и дело употреблять эпитеты «отличная» женщина, «прелестный» человек, будто находимся в каком-то пафосе, и все и вся находим отличным. На деле же оно так и есть, люди хорошие, и нечего стесняться называть вещи своими именами,— ты теперь окружена такими людьми, каких мы с тобой редко встречали.
страница 40 >> 
