|
1883
Приехав в Петербург, я встретил Великого Князя в Гатчине, куда был приглашён на завтрак к Государю императору. Он стоял около Его Величества, а за ним виднелись все многочисленные приглашённые лица. Государь, как и всегда, с улыбкой подал мне руку: "А, очень рад вас видеть. Вы прямо из Парижа, Алексей Петрович?". - "Точно так. Ваше Величество". - "Верно, в Саратов пробираетесь? Я поговорю с вами о вашем музее". Великий Князь тоже подал мне руку и, обратясь к Его Величеству, сказал: "Боголюбов меня баловал в Париже, благодаря ему я теперь знаком со всеми художниками и музеями. Великое тебе спасибо, любезный!". Я поклонился и, отретировавшись, вмешался в толпу многих знакомых мне личностей. За завтраком пришлось сидеть около одного высокопоставленного господина, который с видимым участием и, как бы желая мне добра, тихо сказал: "Удивляюсь вам, г-н профессор, вы, который так близко знает Государя, по-видимому, очень близки к Великому Князю, ибо тот во всеуслышание сказал Его Величеству, что вы его постоянно руководили в Париже. Смотрите, чтоб вам эти отношения не повредили, ибо вы знаете нынешнее положение Константина Николаевича и нашего Государя". Я дерзко посмотрел на моего соседа и сказал ему: "Мало же вы знакомы с доблестью души нашего царя, а я убеждён, что ежели бы Его Величество знали, что дозволяю себе подобные опасения к его дяде, так он бы выгнал меня из дворца за то, что я избегаю бывшего моего начальника, который всегда был ко мне расположен. А главное, как я смею входить в его разлады с его августейшим дядей". Откровенно скажу, что день мой был попорчен подобными разговорами. Но нет худа без добра. После этого события высокопоставленный господин перестал мне кланяться, чем я был очень доволен.
"Ну и с Богом, начинайте дело"
Двор вскоре переехал в Петергоф, где я и имел счастье представить мою картину "Атака лейтенанта Скрыдлова", после чего снова завтракал у Его Величества и имел разговор о Радищевском музее. Бывшему тогда министру внутренних дел гр. Игнатьеву представил план Радищевского музея и будущей школы, исполненный профессором Штромом и Мессмахером. Новое здание очень понравилось царю, он его подробно рассмотрел и сказал: "Ну и с Богом, начинайте дело".
Итак, заветная мечта моя осуществилась. Благодаря вниманию монарха, я делался основателем первого провинциального музея, увековечивая память моего именитого деда А.Н. Радищева.
Вскоре, когда решение и план были доставлены в Саратовскую думу, то она единогласно почтила меня званием Почётного гражданина города.
Возвращаясь из Москвы, я пошёл к Его Величеству откланяться, отъезжая в Париж. Государь император имел всегда обыкновение после завтрака, куря сигару, садиться в амбразуру окна гостиной Петергофского коттеджа, и тут я мог свободно ему говорить о художестве, о заказах картин, о их присылке из-за границы, сообщал о том, что делается нового в художестве Франции и пр. и пр. Его Величество сам вдруг сказал мне: "А ваши товарищи-передвижники всё перекочёвывают из одного городского зала в другой с тех пор, как Исеев их выжил из Академии. А потому я часто и серьёзно думаю о необходимости создания в Петербурге музея русского искусства. Москва имеет, положим, частную, но прекрасную галерею Третьякова, которую, я слышал, он завещает городу. А у нас ничего нет. Вы знаете, что я строю в Копенгагене православную церковь по проекту архитектора Гримма. У вас будет в Париже барон Моренгейм, датский посол, он поговорит с вами о росписи её стен и иконостаса. Так вы выберите из ваших товарищей художника, который бы это исполнил. Я люблю и хочу здесь светлую живопись, ибо будущий храм очень хорош по освещению".
Но вот наступили дни коронования нашего Государя и Царицы. Я видел Государя перед самым его отъездом из Петербурга в Москву, ибо представлял ему свои картины, причём Его Величество, приказав мне написать иллюминацию Москвы, сказал: "Вы всё смотрите Москву с одной точки, а побывайте не на Воробьёвых горах, а у Драгомиловского моста. Да заходите ко мне в Москве. Я буду жить покойно в Нескучном, там поговорим о всём, что вам нужно мне сказать".
В Москве я пришёл завтракать к Их Величеству и тут сказал Государю, что еду в Саратов посмотреть, как строится мой Радищевский музей. Причём Его Величество ещё раз упомянул о Петербургском национальном музее, сказав: "А ваш проект взять здание государственных имуществ хорош, но помещение мало, там почти нет двора, хотя в пожарном отношении он вполне подходит". Итак, мысль моя не осуществилась, но за неё я был сильно обруган министром Островским за то, что простой маляр дозволял себе выставить его из тёплого помещения ради какого-то искусства.
Имея радужный билет, я пользовался свободным входом на все празднества коронации, но только очень умеренно, ибо вся эта толчея мне была не по силам, да и не по характеру. Но всё же я несколько раз видел Государя. На второй день он сказал мне: "А когда я окончу приём, так подождите меня, я с вами пойду в столовую". Взойдя в этот блестящий золотом и серебром терем. Его Величество с любовью осмотрелся - кубки, блюда, сулеи и другие древности. Тут я снова увидел, как он любил старину и как тонко её понимал.
Немецкая старая работа не составляла его благорасположения, но древние русские ковши и всякая утварь им очень высоко ценилась. По осмотре он сказал: "Надо было бы, чтоб кто-нибудь описал общий вид этих прелестей. Погрудно взять точку, ибо сводчатые колонны закрывают многое". Кажется, художник И.Н. Крамской сделал ему акварель, но я её никогда не видел.
В коронационные дни совершилось освящение столь долго строившегося храма Спаса, перемещённого после неудачной планировки с Воробьёвых гор на берег р. Москвы. Строил его профессор архитектуры Константин Андреевич Тон и дал прекрасный памятник своего зодчества первопрестольному городу. Общий вид его напоминает его многие проекты этого рода, но красота обвода купола, конечно, всегда останется красивейшею линиею русского зодчества. Надо также отдать ему справедливость, что храм светел, просторен и великолепен по своему убранству и строительным материалам. Поручусь, пожалуй, и за прочность стен и постройки вообще, но не за живопись стенную, о которой говорил выше, ибо она уже теперь трескается от дурной подготовки стены. Всё это хорошее не мешало ему быть капитальным вором, так как он раздавал художникам работы за условную цену, далеко не настоящую. Но он умер, и его место занял его ученик, ректор Академии художеств Резанов, которому, конечно, уже осталось мало для наживы, а потому живопись опять подверглась гнусному террору. Самым капитальным произведением живописи я считаю купол храма, законченный или, лучше сказать, заново написанный известным нашим художником И.Н. Крамским.
После коронации я поехал с братом моим в Саратов. Сильно билось моё сердце, когда я подошёл к возникающему зданию. Цоколь и подвалы уже обрисовывались вполне, и я с радостью увидел, что мысль моя растёт не по дням, а по часам. И что. Бог даст, здесь явится здание, первое в России по мысли и по прикладному художеству. Радостно встретили меня представители города. Пригласили на обед в вокзале, что над рекою Волгой, а при входе ввели меня под звуки Морского марша, с криками "Ура". Такой чести я и не ожидал. Тосты сменялись тостами, и тут я увидел, что общая наша затея основать Музей принята городом с гордостью.
Делать нам здесь было нечего, а потому мы поехали в губернию в Кузнецкий уезд, где жила моя тётка Радищева, жена моего покойного дяди Афанасия Александровича. Когда-то я бывал в этих поместьях, но они погорели и были заново отстроены ещё при жизни дяди. Везде царила незнакомая мне патриархальность. 15 слуг при доме, 2 повара, 2 садовника, 2 кучера, скотник, скотница, портной, 2 подсадовника, 2 лакея комнатных и 3 горничных. Всё это жило для одной тётушки, питалось и плодилось. Дом был громадный, со службами. Амбары и конюшни, 12 лошадей в стойлах. Дядя был старый кавалерист и лошадей любил. Заглянув в каретный сарай, я увидел там допотопный высокий дормез, в котором разъезжал дядя, будучи губернатором 3-х губерний. Были долгуши-сани шестиместные, коляски, дрожки, сбруя. Но без хозяина всё это старьё как-то грустно и мертво.
Большой сад был позапущен. Яблони рдели фруктами. Малина, земляника и клубника висели в изобилии. Всякая птица, свиньи, бараны и индюшки бродили по двору, пробираясь в конопляник, а иногда и на молотилку - сооружение допотопное, которое вращало 10 лошадей. При тётке проживала её крестница, дочь её покойной горничной, из которой старики сделали ни паву, ни ворону. Вся дворня была её родня, а потому смотрели на неё завистливо. Когда девка подросла, то тётка приискала ей мужа, мелкого помещика по соседству, дворянина Татаринова, и их повенчали. Но через два года парень запил, начал бить жену, приданое её прокутил (15 тыс. рублей) и под конец завёл любовницу и жену выгнал, которую мы и застали при старой своей барыне.
Тётка наша Камилла Ивановна была очень нам рада, с дядей они прожили чуть не 50 лет счастливо. Несмотря на то, что она была католичка, всегда ходила в нашу церковь и часто служила панихиды на могиле своего друга и мужа.
Речь она повела такую: "Положим, что дядя ваш мне всё оставил, но вы всё-таки его прямые наследники, а потому пишите сами духовное моё завещание, ибо я хочу, чтоб после вас здесь была школа для девочек и мальчиков и называлась Радищевской, а земля пусть даёт вам доходы на жизнь и потом идёт в земство для воспитания юношества. Брат и я были этим очень тронуты, и Николай Петрович составил духовную, которая нам и была вручена после её смерти. Имение это было отпрыском громадного Радищевского владения в 7 тысяч душ крестьян и называлось село Аблязово. Здесь стояла древняя церковь времён Елизаветы Петровны, а рядом был радищевский дом, соединённый крытым ходом с церковью, в которой был иконостас Луи XV, такой работы, что я ахнул, когда туда взошёл. Но что стало с домом, где жил мой дед А.Н. Радищев! Половицы его были разобраны, крыша дырявилась, и старинные древние кирпичи валялись на громадном дворе. Теперь тут жила племянница деда, тоже Радищева, но по беспутности совсем прогоревшая. Когда мы её повидали, то просили, ежели будет продаваться этот святой для нас клок земли, чтоб нам его отдали. Но, не знаю почему, она его передала своему кузену, который продал кулаку из Пензы. Дядя, пока был жив, поддерживал сельского священника, принимал его к себе и беседовал, но старик поп помер, а молодой, его зять, и попадья оказались какими-то дурнями, всего чуждающимися.
Гуляя по двору, я заметил, что на чердаке живёт несметное количество голубей, а потому сказал повару, чтоб он их наловил и сделал паштет. Но ужас! Я и брат его только и ели, хотя он был очень вкусен, но остальное бросили псам, ибо все считали святотатством есть эту святую птицу. Так что по деревне я прослыл еретиком.
Прожив здесь недели 2, я вернулся в Петербург, где был приглашён Государем сопровождать его по смотру, который он делал на Кронштадтском рейде. Тут я насмотрелся на очень интересные вещи, а именно: на подводные мины, которые при взрыве вздымали столбы воды выше корветского вооружения, что я набросал сейчас же акварелью в альбом и впоследствии представил Его Величеству. После смотра на яхте "Держава" давался обед, куда были приглашены командиры судов и масса офицеров. Надо было видеть, как царственный хозяин любезно принимал своих гостей. Почти со всеми он говорил, шутил. Со всеми чувствовал себя, как в родной семье. Так что мне вспоминалось, как он был мил с офицерами в Севастополе, где был открытый стол для всех и кто хотел приходил без приглашения. Теперь он царь, думал я, но душа у него всё такая же любезная и внимательная.
Тургенев и Виардо
В художественном клубе нашем бывали вечера, украшением которых на этот раз были Иван Сергеевич Тургенев, А.Г. Рубинштейн, мадам Виардо и молодая певица Литвинова, она же Литвин в театральном мире. Здесь в последний раз мы слушали чудное чтение Ивана Сергеевича. Затем Полина Виардо скорее сказала, чем спела, французские два романса. Эта великая "артистка, конечно, утратила свой первобытный голос, но всё-таки пела разговорно с таким знанием и вкусом, что все мы были в восторге.
Дивный виртуоз наш Рубинштейн сыграл Шопена и "Героику" Бетховена и аккомпанировал г-же Литвин русские романсы, исполненные молодой артисткой.
Такого вечера по общей гармонии мы никогда более не видели в нашем Обществе.
К великому нашему сожалению, мы скоро узнали, что И.С. Тургенев болен и что ему надо сделать операции. На ту пору приехал сюда известный наш врач Бёлоголовый, он присутствовал при операцию, которую сделал известный хирург Сегон, сказав, что нарост, срезанный им, доброкачественный, что больной скоро оправится. Сказанное было верно. На третий день операции я был у Ивана Сергеевича. А через десять дней он уже был на ногах. Но другую речь вёл наш сибиряк Бёлоголовый: "Это скорое заживление раны нехорошо, нарост был раковидный, и, к сожалению, он скоро себя покажет в другом виде, так что господа французы напрасно себе воздают хвалу". И точно, болезнь приняла скоро другой вид и оказалась в позвоночном хребте.
Одновременно с Иваном Сергеевичем стал хилеть его почтенный друг Виардо, ему было уже лет за 75. Жизнь в рю Дуэ была тяжка для Тургенева, и вскоре он решил переехать на дачу в Буживаль, где имел совместно с парком и домом Виардо свою виллу. Когда Тургенев оставлял своё жильё, его сносили с лестницы, а во втором этаже к двери подкатили на кресле умирающего Виардо. Друзья молча пожали друг другу руки и, сказав "au revoir"<"До свидания" (франц.).>, расстались навеки, ибо через две недели Виардо не стало.
Вся эта семья по принципам была вполне атеистическая и свободомыслящая, не принадлежала ни к какой религии, а потому похороны его были свободны от всякой обрядности.
Зная Виардо, я по-своему составил о нём высокое мнение. Первое - как знатока музыки и знатока людей, ибо он из простой цыганки создал Полину Виардо великой артисткой и дал ей всестороннее образование, которым она блистала до конца дней своих, будучи композитором и великой музыкантшей и укрепительницей талантов. Говорили про неё, что она жадна и обдирает своих учениц. Это правда, но только богатых. А бедных она учила массу, давала деньги на жизнь и пристраивала на сцены, имея громадные связи со всеми импрессарио и артистами. Назову здесь нашу Ильинскую, эту милую девушку, которую она вывела, но, честно говоря, голос её никогда не был для театра, а только концертный. А сколько было других её учениц, которые получили службу через неё.
Друг Тургенева, П.В. Анненков, беседуя со мной, раз высказал ещё некоторые истины о своём приятеле, которые, я думаю, никак не занесены на бумагу, а потому тоже прольют свет и усугубят оригинальность отношений Полины Виардо и Ивана Тургенева.
С юных лет, когда впервые Иван Сергеевич увлёкся Полиной Виардо, два года протекли, что она почти смеялась над его страстью. Но высокий ум и талант Тургенева восторжествовали над гениальною артисткою. Муж м-м Виардо по высокой своей честности нашёл, что он не вправе мешать сочетанию столь высоких чувств, и меж ними состоялся пакт. У Виардо была дочь от Полины - Ритта. Полине разведение оказалось не пригодным, а потому муж уступил свои права Тургеневу и сделался другом без всяких скандальных разводов, и Иван Сергеевич сделался фактически мужем м-м Полины. От их брака родилось две дочери, которые вышли замуж и за которыми Иван Сергеевич дал каждой по 100 тысяч франков приданого. Жили они модно в Баден-Бадене. Рядом у Тургенева была своя вилла. Но тут случилось горькое испытание для Тургенева. М-м Виардо уступила своему цыганскому темпераменту и временно жила с принцем Баденским, от которого, как говорят, родился в свет известный скрипач Поль Виардо. Перерыв этот был тяжёлым испытанием для Тургенева, но через два года их отношения снова восстановились и уже не прерывались до конца жизни.
Живя в Париже, мне случалось неоднократно бывать у Ивана Сергеевича в злополучные дни, когда он страдал подагрою. При входе м-м Виардо к нему я, конечно, сейчас же удалялся. Но всё-таки я замечал, как просветлялось лицо нашего страдальца и с какою нежностью и участием м-м Виардо к нему обращалась. Жизнь их, конечно, не подлежит ни чьему осуждению. Тургенев помещался в третьем этаже, в двух комнатах, и был совершенно счастлив и доволен. По своему бешеному темпераменту Полина была кумиром в доме, и надо было видеть заботливость Ивана Сергеевича, чтобы быть ей приятным самыми мелочными угождениями. Детей своих он любил страстно. Обе дочери были миловидны, но м-м Шамро больше его обожала, чем младшая её сестра. Когда они выходили замуж, то мне удалось быть на обеих свадьбах. Это происходило в Eglise libre, где не было ничего поповского, но пелись чудные кантаты лучшими артистами и органом дирижировал и играл знаменитый Сен-Санс. По убеждениям родителей, дети не подвергались обряду крещения, но имели дело только с мэрией. Живя в такой обстановке, Иван Сергеевич казался свободомыслящим, но я его всё-таки считал верующим.
Да, утратили мы навсегда нашего гения-художника, великого писателя Ивана Сергеевича Тургенева! Это был не только наш человек, но и собственность Европы. Он первый понят ею дотла. Он читан на всех её языках, как Байрон, Шиллер, Гёте, как Дант, как Шекспир и Диккенс. Такой чести никто ещё не доживал из русских людей. Велик Пушкин, слово его звучит в сердцах наших, но глухо и непереводимо для других. И всё-таки от этого в минуту потери не легче на душе.
Я видел в последний раз Ивана Сергеевича в Буживале, возвратясь из Питера, пока не поехал в Трепор. Встретил там его доверенного приятеля Топорова, который жил у него недели три, а потому и передал мне всё, как страдал больной за последнее время. Прибыл я часа в три, и Иван Сергеевич тотчас же меня принял. Тут был ещё кн. Мещерский, преданный ему человек, бывший на даче Виардо до последнего дня Тургенева. Лежал он на кушетке на балконе, покрытый пледом. Чудное чело его с раскинутыми волосами покоилось на высокой подушке. Глаза были полузакрыты, как и рот. С полминуты я стоял и глядел на него, но тут он меня признал и тихо сказал: "Спасибо, что пришли, Боголюбов, а завтра, пожалуй, и не застали бы". Я что-то хотел сказать, но он проговорил тихо: "Песнь моя спета, с землёй всё кончено у меня. Остаётся прощаться с друзьями". - "А Стасюлевич не был ещё у вас?" - "Нет, жду его каждый день, и, ежели завтра не приедет, то не застанет".
После этого было опять минуты две молчания. Сжалось моё сердце, глядя на этого гиганта ума, сердца, и слезы стали навёртываться у меня на глазах. Тут Иван Сергеевич опять ко мне обратился: "Прощайте, Боголюбов" - и протянул мне руку, которую я поцеловал. "Зачем вы это делаете? - сказал он тихо. - Вы любите людей, и я их старался любить, сколько мог, так любите их всегда, прощайте". Я зарыдал и вышел вон. Такое чувство грусти повторилось со мной в третий раз: первый - когда я закрывал глаза матери, другой - когда умерла жена и третий - когда я простился с Иваном Сергеевичем.
Оправясь немного, я сошёл с кн. Мещерским в подгорную аллею. Тут мы встретились с зятем м-м Виардо, музыкантом-композитором Дювернуа, который на мои слова, что Ивану Сергеевичу плохо, что вон, кажется, человек бежит за доктором, сказал очень хладнокровно: "Да, но ведь это бывает почти каждый день. Все мы знаем, что он очень болен...". Тут кн. Мещерский, настаивавший и прежде моего входа к Тургеневу, чтоб я завёл разговор с ним о месте его погребения, на что я, конечно, никогда бы не согласился, прямо в упор сказал французу: "Ну, а хоронить где его собираетесь?". - "Это вопрос почти решённый. Он всегда говаривал, что желал бы лежать у ног своего учителя Пушкина, но в конце концов сказал - положите меня рядом с Белинским". После Мещерский поставил вопрос, что ежели бы оправился Тургенев, то на зиму ведь ему жить в Париже в его мансардах невозможно. "Ну, да... конечно, но думаю, что он умрёт прежде, во всяком случае, ему надо куда-нибудь уехать". Тут мы распрощались и только свиделись на похоронах Тургенева, где я сказал ему: "Обращайтесь за всем к М.М. Стасюлевичу, это честный человек, и совет его самый достойный, ибо он был другом покойного".
Я уехал вскоре в Трепор, где и жил, работая этюды. Стала надоедать переменчивая погода. Написал я и бури и затишья всякие, всё время пил сыворотку, так что мог даже работать и утром, и вечером, а всё-таки порешил ехать во вторник в Париж, ибо письма и газеты доходят сюда плохо, как и телеграммы.
Сижу я в 12 часов, ожидая завтрака у своего окошечка. Дом мой был прямо против церкви готической XIII века, строенной ещё англичанами. Вдруг слышу звон мерный с перезвоном на разные тоны, значит, говорю себе, кого-нибудь хоронят. И точно, через пять минут раздалось хриплое блеяние причета католического. Потом шли простые люди в чёрных пиджаках и, наконец, бабы в чёрных капюшонах и дети. Покойник был уже в церкви, где его подняли и понесли через 10 минут на кладбище. А я стал собирать свои вещи, потому что завтра еду. Первое, что попалось в руки, когда я отворил комод сельского свойства, всегда со скрипом и визгом, была книга Тургенева "Первая любовь". Я машинально покрутил её, раскрыв и закрыв, да и подумал, зачем это так случилось. Но потом перешёл к краскам, бумаге и прочему хламу.
Во вторник я, точно, уехал в Париж, а на другой день в десять часов пошёл к фотографу, где хотел непременно, не знаю почему, узнать, существуют ли клише с моих карикатур охоты у барона Урии Гинцбурга, где были две с Ивана Сергеевича и которые я дал Топорову для того, чтобы поместили в новом издании "Записок охотника", предпринятом И.И. Глазуновым.
Объяснив в чём дело г. Лошару, я вдруг увидел, что лицо его вытягивается и руки складываются: "Ах, как жаль, что господин Жан умер. Сегодня большой артикул в "Evenement", не хотите ли прочесть" - и подал мне газету. Прочитав заголовок, я, не простясь, побежал к попу Васильеву, Его не было дома, но от привратника узнал, что за час до меня какие-то три молодые человека привезли гроб Ивана Сергеевича и что он теперь стоит в подвальной церкви. Я потребовал, чтобы мне её отворили, и, точно, вижу во мраке при маленькой, едва теплящейся лампадке стоит что-то. Стоял я перед этим полувидением, как осовелый, и, пока глаза привыкли к свету, мысль собиралась, и я, точно, разглядел дубовый гроб, покрытый золотым покровом. Тут я пробыл в раздумье минут десять один, и все слова прощания с Тургеневым перебирались мною, и я как снова их слышал, и снова они тихо шептались тем, кого уже более не существует. Мальчик вернулся. Я вынул свою записную книжку, попросил его зажечь канделябр и зачертил это видение с его длинными тенями, теряющимися на сводах церкви - этого последнего жилья великого человека.
Возвратился домой. Ко мне пришли Онегин и Харламов. "Да как вы узнали, что я здесь, господа?" - говорю я им. "А мы были в церкви, сторож сказал, что вы только что ушли, вот мы и пошли вдогонку". - "Грустна наша встреча, господа". - "А каковы проводы покойнику из дома его г-жей и г-ми Виардо - так и собаку любимую лучше провожают, - сказал Онегин, - ведь мы оттуда. Ничего не ели до сих пор, поднялись в 8 часов. Приехали в Буживаль с холстами, рамами, хотим взойти - дворник говорит: "Никого не велено принимать". - "Да мы к покойнику". - "К покойнику, так поезжайте в Париж, он теперь сдан в церковь". - "Да ведь он умер в понедельник, в час пополудни". - "Это правда, но вчера работали целый день, резали, зашивали доктора, ваш консул был и священник, ну и управились, а сегодня отвезли". - "Ну, так поздравляю вас с новыми хозяевами". Побрели на станцию железной дороги. Ждали, конечно, зашли в церковь и к вам. Дайте есть", - сказал Онегин.
За завтраком я узнал следующее, что никому, кроме вышесказанных деятелей, знать не дали, что приглашений никаких не будет, а о дне похорон объявится в газетах, что снята фотография, что Тургенев-скульптор, племянник покойного, снял маску и руку гипсовые. И то спасибо, что, проживая в Буживале, услышал о смерти Ивана Сергеевича от своей коровницы, отпускавшей ежедневно два раза молоко покойному, что накануне при агонии был кн. Орлов с сыновьями, которого едва допустили взглянуть на умирающего. Но единственный кн. Мещерский из русских людей был при его смерти, и то потому, что ночевал на даче.
При конце завтрака пришёл отец Дмитрий Васильев. От него я узнал, что похороны назначены на пятницу, что был вопрос хоронить 2-м классом, но порешили на 3-й, про время отвоза гроба в Россию выяснит М.М. Стасюлевич, живущий теперь в Динаре и бывший час спустя по отходе Ивана Сергеевича в Буживале и которому я оставил при отъезде моём из Парижа в Трепор письмо, сообщая слова Ивана Сергеевича, а также желание его скорее увидеть. Михаил Матвеевич Стасюлевич писал мне в Нормандию, что он с час говорил с Тургеневым о его делах, но, видя, что больной утомляется, ушёл, но излагал в письме надежду, что мы, быть может, ещё доживём до 25 октября, дня рождения Тургенева, то есть до 65 лет. Но вышло иначе. Страдания стали слишком сильны, и несмотря на свою богатырскую натуру, Тургенев уступил смерти.
О похоронах в церкви не скажу много, всё это известно из газет, но и они врали, как и всегда. Например, лежал у гроба наш венок, чудесный, с чёрной лентой, где было написано белым по-русски: "Великому художнику-писателю от Общества русских художников в Париже". Ну и что ж, все газеты написали: "От французских художников". А то же самое перепечатывают в русских, так что я писал В. Стасову, прося по возможности поправить ошибку печатно. Речей не было. Орлов, считая церковь придворною, посольскою, нашёл это невозможным. Да и вообще в России ведь миряне не произносят их в храмах, а говорят на кладбищах. За это его осуждали, что очень неправильно, ибо он всегда, сколько мне известно, был приятелем покойного, навещал его по первому зову, что мне слишком хорошо известно, когда случилась из-за Ивана Сергеевича наша пресловутая лавровская история.
Вообще скажу, что отношения князя и Тургенева всегда были самые дружеские, и покойный не раз говорил мне, когда случалось по делам его секретарства у него что-нибудь отстоять или поправить, что такого чудного князя художники и не наживут никогда.
Отец Васильев сказал хорошую речь, где он упомянул о Тургеневе как земляке, он из Орла, так было очень прочувствованно. Людей, любивших покойного, в церкви было много. Почтенная старуха Тургенева, жена Николая Ивановича Тургенева, полуслепая и, поди, безногая, со своей семьёй. Когда я сказал ей, что хотим открыть подписку на серебряный венок от его почитателей парижских, дав 200 франков, сказала: "Не стесняйтесь, заказывайте, а что не хватит - я всё плачу". Э. Ренан молча крепко пожал мне руку, он был очень печален, считал всегда другом покойного. Благодаря ему я с ним и познакомился и ещё более сблизился через М.Л. Рафалович.
Много людей русских бранят м-м Виардо, ругая её цыганкой, грабительницей Тургенева, жадной тварью, воспользовавшейся его состоянием и пр. и пр. Я не стою на их стороне и не думаю так, благодаря тому, что, бывая в их доме, мог вглядываться в интимную жизнь Ивана Сергеевича, когда случалось её заставать у постели больного за много лет до смерти, во время подагрических припадков. Что можно было лучше поступить при его кончине, оказать более внимания его друзьям - это другое дело, но где эти друзья, - все в разброде. Город пуст, а смерть не ждёт. Да почему же и не допустить в ней эту истинную грусть. Обычай страны и прочее не принимается протестующими. Жизнь Тургенева и Виардо не есть жизнь обыкновенных людей. Полина Виардо, по-моему, была с Иваном Сергеевичем истинная пара по умственным достоинствам. Что у неё нет души, что всё расчёт - это другое дело, хотя и недоказанное и, опять по честности, не наше дело. Был бы недоволен покойный всеми этими порочными оттенками великой певицы и трагической актрисы, он не пробыл бы под одной с ней крышей более сорока лет, не сносил бы её дикого характера и обид (как это говорится другими) и даже унижений. Нет, всё это было для него ничтожно перед теми высокими достоинствами, которые приковали его к дивной женщине - безобразной красавице. Другой подруги он не мог иметь, и криво судят те, которые хотели бы ему навязать свой уход и свою любовь, им присущую. Ивану Тургеневу надо было жить и любить своеобразно, так, как он своеобразно бросил взгляд на всё, что сотворил, и тем себя увековечил. А деньги, дачи, дома, имущество, оставленное им, - всё это вздор, всё это бледно перед 42-летним чувством привязанности и хоть единым мигом наслаждения ума и сердца, который ему дала м-м Виардо. А потому вопроса о духовной и о том, почему Иван Сергеевич не оставил чего Я.П. Полонскому или на школы и пр., подымать никто не вправе. Всё это было его, и он полный властелин своего добра.
Говорил мне кн. Мещерский, что при разговоре с покойным он вывел заключение, что Иван Сергеевич хотел знать мнение м-м Виардо, где быть ему погребённым, и что ежели бы она сказала, что фамильный монмартрский склеп соединит их бренные останки навсегда, то Тургенева Россия не получила бы. Он ждал этого решения, но его не последовало. Этому я, пожалуй, и не верю, хотя допускаю, что душа Ивана Сергеевича могла требовать такой последней ласки. Но ежели так не получилось, то надо уметь опять понять слова Дювернуа: "Тургенев принадлежит России, а не нам одним. И ежели бы мы вздумали хоронить его у себя, то заслужили бы справедливый гнев всего русского общества".
Похоронили мы Ивана Сергеевича совершенно по-православному. Протоиерей нашей посольской церкви Д.В. Васильев, будучи земляком покойного, сказал над гробом прекрасное слово, где в массе обрисовал сердечную доброту Тургенева и любовь к ближнему. Палатка была достойна Ивана Сергеевича, чёрная, глубоко траурная. 12 громадных канделябров её освещали. Вместила она 1000 человек народа линией. Вереница довольно потрёпанных людей взошла с достоинством и возложила венок с надписью - это были нигилисты, или лучше - жители Латинского квартала. Всё обошлось благополучно, были Арапетов, Стюрлер, гр. Капнист, Гинцбург, Рафалович и пр. и пр. А в 8 ч. вечера гроб отправили с тихим поездом. Завтра едут гг. Шамро и Дювернуа, зятья м-м Виардо, на границу России и дальше.
М-м Шамро проводила его останки в Россию, где друзья покойного, как г. Стасюлевич и другие, его встретили и погребли рядом с церковью Волковского кладбища подле профессора Кавелина. А как всё это произошло в Петербурге, то следует прочесть современные газеты, в которых подробно описано это знаменательное событие. Рисунок тушью, неоконченный, я отдал в альбом Общества русских художников в Париже.
Спустя некоторое время после всех печальных событий я поехал в Буживаль к м-м Виардо. Приняла она меня очень ласково, чего я вовсе не ожидал, ибо газетные статьи, в русских журналах, да и многие частные люди, доброжелатели Ивана Сергеевича, не очень-то лестно отзывались о великой артистке. Все громко роптали, что, кроме своего родового имения, он оставил всё своё состояние м-м Виардо, а главное - право на издание его сочинений, которое сейчас же было куплено Глазуновым за 50 тысяч рублей. Кузнечик-музыкант Я.П. Полонский тоже претендовал, что как-де Тургенев так ласкал его жену и ей ничего не оставил. Осуждали Ивана Сергеевича за недостаток патриотизма, говорили, что он только на словах любил русского мужика, но на деле забыл его. Были дамы, которые сожалели о его смерти потому, что он им обещал занести в их альбом своё славное имя и надул! Но вот что высказала мне весьма спокойно с полным достоинством гениальная подруга жизни нашего незабвенного Ивана Сергеевича: "Какое право имеют так называемые друзья Тургенева клеймить меня и его в наших отношениях. Все люди от рождения свободны, и все их действия, не приносящие вреда обществу, не подвержены ничьему суду! Чувства и действия мои и его были основаны на законах, нами принятых, непонятных для толпы, да и для многих лиц, считающих себя умными и честными. Сорок два года я прожила с избранником моего сердца, вредя разве себе, но никому другому. Но мы слишком хорошо понимали друг друга, чтобы заботиться о вреде и что о нас говорят, ибо обоюдное наше положение было признано законным теми, кто нас знал и ценил. Ежели русские дорожат именем Тургенева, то с гордостью могу сказать, что сопоставленное с ним имя Полины Виардо никак его не умаляет, а разве возвышает. Мерзавцы говорят, что я обобрала Тургенева, не зная, что меж нами есть залоги, которые уничтожают всякий материальный расчёт, принадлежащий нам обоюдно".
Бывая у Ивана Сергеевича и будучи знаком с домом Виардо, я никогда не мог думать, чтобы эта femme sapience<Мудрая женщина (франц. и лат.).> была со мной так любезна и откровенна, что мне дало право посещать её. И, к удивлению, я увидел, что единственный русский человек из её знакомых, продолжающий знакомство, - это я.
Вскоре дом на рю Дуэ, где жили Иван Сергеевич и Виардо, был продан. На месте его теперь стоит громадный шестиэтажный.
Оставляя своё жильё, Полина Виардо оставила мне письменный стол и кресло, за которым сидел и работал наш русский гений. Отдала мне его клёш-блузу, перо, чернильницу, а потом берет и тогу Кембриджского университета, где он был почётным членом. Отдала некоторые его книги, обещала рукописи, но, кажется, их у неё кто-то купил. Все эти реликвии я бережно собрал и препроводил в Радищевский музей, где стоит бюст Тургенева работы Антокольского в углу, носящем имя "Угла Тургенева". На стене висят его портреты и рукописи, а также письма м-м Виардо о даре музею его утвари. Итак, не в Орле, где родина Тургенева, хранятся о нём дорогие вещественные воспоминания, но под сенью А.Н. Радищева, которого Иван Сергеевич всегда высоко ценил.
|
