|
Иван Николаевич Крамской
Зашёл я как-то к К.П. Победоносцеву, который мне говорит: "Ну, что мне делать? Пристаёт Нечаев-Мальцев, надо ему егермейстера или что-то другое придворное. Как тут поступить, какие у него заслуги?". - "Да ведь он подбит золотом, так дайте ему мысль украсить храм, строящийся в Копенгагене, который Государь лично созидает. Пусть предложит ему в дар три фрески из жизни князя Александра Невского, а работу отдайте Крамскому". - "Да, это чудная мысль". - "Но не просите менее 20 тысяч рублей". - "Ну, ладно!".
На другой день получаю записку от Победоносцева: "Пришлите мне Крамского. Нечаев Мальцев будет у меня в 11 час. утра". Ну и точно. Храм украсился тремя прекрасными иконами, только не за 20, а за 15 тысяч. На 5 тысяч егермейстер надул художника.
Хотя Иван Николаевич Крамской был родом из казацкой семьи, но это не помешало ему занять видное место среди русских художников своей эпохи. Поступив в Академию художеств учеником и достигши натурного класса, он записался в ученики к профессору А.Т. Маркову. И с самого начала показал в себе крупную способность быть рисовальщиком, что он и сохранил до конца своих дней. Всё шло хорошо в Академии художеств, но брожение юных уже началось, незаметно нарождалось и крушение. Традиция задачи тем на золотые медали осуждалась справедливо молодёжью, желавшей выказать свои способности по той отрасли, к которой они были расположены, ибо Ахиллесы, Сократы и Агамемноны устарели, давая весьма мало жизни для ума людям, проникнутым своею отечественною историей или другими более живыми сюжетами.
В этот год (1863) конкурентов на Первую золотую медаль было много и, как нарочно, народ всё был развитой, трудящийся и талантливый. И вот им задают какую-то скандинавскую былину, что волк гонится за луною или что-то вроде этого, которая, по общему обсуждению, оказалась вовсе неподходящею по их разуму. Вследствие чего было подано заявление Совету, что нельзя ли-де переменить сюжет, как очень трудно исполнимый. Умное начальство воспротивилось. Ученики упорствовали, и в конце концов их сочли за бунтовщиков и всех огулом выбросили за борт Академии с пожеланиями доставать на воле золотой медали и следуемой за ней пенсии.
Горько и безотрадно было положение молодых людей. Все они были люди без средств, а потому надо было что-либо придумать, чтобы не погибнуть с голода. И вот в уме И.Н. Крамского явилась блестящая мысль - составить из себя рабочую Артель художников и дружно помогать друг другу общим трудом. Думали недолго. Наняли приличную квартиру, и дело у них ежели не закипело, то по крайней мере настолько выяснилось, что явилась работа и общее существование было обеспечено.
Жила братия в таком виде года три, но тут пошли разлады. Иван Николаевич, видя, что уже нет былого дружества, вышел из Общества, которое без него скоро совсем развалилось.
В эту пору Крамской уже был женат. Трудно было выбираться на свет Божий, но за спиной была кроме строгого рисунка ещё одна громадная способность, о которой, несмотря на всю свою скромность, он позволял себе говорить с уверенностью: "У меня нет таланта, но что мне дал Господь Бог, это способность, делая портрет, доводить сходство до смешного".
И точно, все портреты Крамского удивительно похожи и характерны, выявляют лицо вообще, а в особенности глаза человека, с которого он писал. Вы чувствуете, что находитесь под влиянием того, на кого смотрите, а вдаваясь в подробности - рот, нос, ухо, овал лица, - всё так и говорит в пользу сходства, вас поражающего. Многие ценители работ Крамского утверждали, что он был сух и неколоритен. Я с этим никак не согласен. Точно, мазок или удар кисти Ивана Николаевича не имел ни пошиба, ни мастерства широких живописцев. Но колорит он никогда не утрировал, а держался сероватой, но верной ноте живописи. Черноты, сажи или дёгтя, чем страдает наша русская школа, в Крамском не было. Тени лица его модели всегда были светлы и приятны. А сколько им было написано и нарисовано портретов, так имя им легион, ибо раз он взялся сделать сто двадцать портретов исторических деятелей углём и соусом, чем владел в совершенстве. Мужские портреты Крамского стоят выше женских, но и среди таковых есть много хороших, и ежели укажу на портрет (поясной) В.Н. Третьяковой, супруги нашего знаменитого собирателя Павла Михайловича, то поставьте его с любым самым могучим фламандцем, так только не сконфузится.
Цены Крамского первоначально, да и до конца жизни, когда талант его уже окреп, были крайне умеренны. И когда мне случалось ему поставлять это на вид, то он добродушно отвечал: "Алексей Петрович, я не такой счастливчик, как вы, и должен думать, что у меня семья, которую надо поставить скромно, но уверенно на ноги, не оскорбляя и не эксплуатируя заказчиков".
Надо отдать справедливость Ивану Николаевичу, что жил он всегда прилично, но скромно, обращая полное внимание на свою семью, в чём, несомненно, ему помогала его достойная жена Софья Николаевна, весьма неглупая, даже острая, но, к сожалению, малообразованная. От Крамского, по его начальному воспитанию, тоже нельзя было требовать образования, но, стараясь всегда вращаться в среде людей умных и науки, он много над собой трудился и был человеком вполне благовоспитанным, чему, конечно, ему помогал здоровый природный ум и высокая врождённая честность, которая проглядывала во всех его действиях.
Крамской владел свободно пером, писал осмысленно и весьма толково. К сожалению, В.В. Стасов, издавший его письма огулом, оказал малую услугу посмертной памяти Ивана Николаевича, ибо ежели вы станете читать его переписку, то мало узнаете по ней Крамского. Нужда, в которой он жил, проглядывает почти в каждом его послании, что вовсе неинтересно и что топит в муке те письма, где он говорит горячо о художестве и своих собратьях, которых любил сердечно и бескорыстно.
Никогда Иван Николаевич не был присяжным преподавателем. Но сколько народу он образовывал из молодых людей, которые приходили к нему поучиться и за дружеским советом! По нужде он давал частные уроки, но всегда тяготился ими, ибо, не видя никакого таланта в своих плательщиках, скорбел душою за них и часто говорил: "Я обворовываю эту публику". Репин, Ярошенко, Савицкий, Васнецов и многие другие пользовались советами Ивана Николаевича и не посрамили его науки. Имея такие блестящие профессорские способности, прямое место Крамского было бы в нашей Академии художеств. Но, будучи оттуда изгнан с позором, он до конца своей жизни был к ней крайне строг и враждебен. Да и как не быть врагом тогдашнего состава профессоров, которые под пятой мерзавца, вора, ссыльно-каторжного Петрушки Исеева были послушны, как овцы, которых он стриг и брил по своему произволу. Эпоха эта мне была слишком хорошо знакома, ибо, будучи членами Совета Академии и профессорами, Ге, Гун и я разом вышли из этого омута, позвав все связи с прекрасным, но до мерзости загаженным учреждением.
В силу ли вражды с "нашею матерью", Иван Николаевич придумал прекрасное средство, дабы оттянуть от Академии все порядочные молодые силы художников образованием совершенно свободного и независимого Товарищества Передвижных Художественных Выставок. Мысль эта, не знаю, принадлежала ли всецело Крамскому, но знаю, что Мясоедов, Перов, Ге и другие вместе с Иваном Николаевичем написали Устав, который благополучно прошёл в министерстве внутренних дел, где тогда был министром Тимашев (отчасти скульптор, всегда сочувственно относившийся к нуждам нашего брата). В первый же год более двадцати членов вошли в состав учредителей, а потом явились экспоненты, и предприятие, соединясь с Москвой, получило полное гражданство.
Одураченный Петрушка, вор Исеев, увидел разом, что Академические выставки пустеют, а потому благодушно предложил передвижникам залы в Академии. Это было, конечно, нам на руку, ибо мы были бедны жилищем. Подлость ссыльно-каторжного дошла до того, что на этих выставках давались даже профессорские и другие академические звания. На следующие годы это поощрение обострилось требованием конференц-секретаря участия членов Совета Академии на передвижной выставке. Правление наше вежливо ответило, что извольте, но только пройдете через наше жюри, что очень не понравилось генералам-художникам и Петрушке, почему начались разные подвохи, кончившиеся тем, что в одно прекрасное утро мы получили документ, в котором сообщалось, что впредь передвижные выставки не могут рассчитывать на академическое помещение.
Но этот остракизм не смутил Товарищество. Начали выставлять картины в зале Академии наук, хотя и плохом, но даровом. А потом также в частных городских помещениях. Видя и сознавая нашу бездомность, Крамской усердно хлопотал, чтобы достали мы себе постоянную кровлю, а потому делались проекты постройки общественного барака, но всё это как-то не удавалось, и мы до сих пор всё ещё странствуем без дна и покрышки, но всё-таки служим делу честно и дружно, и до тех пор, пока будем существовать, имя Крамского в цепи нашей будет всегда крупным и крепким звеном, ибо много он потрудился, поддерживая строго без уклонения наши уставные порядки и принципы.
Кроме портретов, Иван Николаевич написал несколько весьма значительных картин, которые можно видеть в галерее П.М. Третьякова. Самым капитальным его произведением надо считать "Христа в пустыне". Про эту картину уже довольно много написано, так что я сочту лишним разбирать её. Довольно будет, ежели скажу, что это здоровая картина новейшей русской школы в ряду религиозных полотен. Но я люблю Крамского в его картине "Русалки на берегу Днепра в лунную ночь". Мне всегда по душе также "Тенистый пруд в лунную ночь", где на скамье сидит мечтающая фигурка молодой женщины (супруга С.М. Третьякова), и дорого по глубокому впечатлению и композиции "Неутешное горе". Тут Иван Николаевич положил много труда, чтобы выразить и получить простоту горечи, но в этой глубокой сердечной печали выразились все тонкие и нежные чувства художника, хотя фигура бедной матери стоит спиной к зрителям. Тяжёлую эту минуту Крамской испытал, к сожалению, вместе со своею любящею супругою, а потому и немудрено, что он так глубоко почувствовал неутешное горе. Ещё у меня в памяти небольшая его картина, писанная после последней турецкой войны. Сюжет взят с торжественного возвращения нашей доблестной гвардии после тяжёлого болгарского похода. Гвардейцы проходят под аркой Большой Морской улицы, завешанной флагами. Народ внизу орёт "Ура!", а на балконе стоит вдова погибшего на войне со своими детьми, одетыми в траур, и слезы струятся у бедной молодой женщины в батистовый платок из красивых, опухших от горя глаз. Тут Иван Николаевич опять поэт, хотя грустный, но душевный и глубокий по мысли.
Но капитальнейшею работой Крамского навсегда останется купол нового громадного соборного храма Христа Спасителя в Москве. Громадное дело это, вполне подлое, было закончено Иваном Николаевичем из добродушия и почтительности к своему учителю в Академии, профессору Алексею Тарасовичу Маркову и прошло совершенно бесследно для него по подлости строителя архитектора Тона и его наследника Александра Ивановича Резанова, бывшего ректора Академии по архитектуре, друга и приятеля вора Исеева, в угоду которому он стёр Крамского совершенно из деятелей храма, о чём скажу ниже.
Живописные работы в храме Христа раздавались профессором, взяточником Тоном на громадные суммы, конечно, со взиманием в свою пользу крупного куша. Видя доброту и покладистую натуру А.Т. Маркова, Тон даёт ему расписать купол за 100 тысяч рублей серебром. Взял он за эту услугу двадцать пять тысяч на свои карманные расходы. Ну, бедняку подобный заказ был манною небесною. Но силы Маркова были уже плохи давно, а потому, скомпоновав эскиз - Бога Саваофа, окружённого сонмом херувимов, он стал подыскивать доброго человека, художника, который за умеренную плату исполнил бы его работу честно под его руководством. Ученик его Иван Кузьмин Макаров взялся за дело, но, будучи беден и обременён громадным семейством, забирал у него шибко деньги, а Марков держал мошну очень туго. Да кроме того, он обязал Макарова сделать двадцать херувимов громадной величины для купола, от чего тот отказался, говоря, что это не его дело, ибо он взялся написать только Бога и не более и что готов, пожалуй, писать и херувимов, но с готовых прорезей. Марков сделал пять да и говорит: "А остальные вы кувыркните врассыпную, переворачивая бумагу". Такое нищенство в капитальной работе показалось Макарову недостойным, да притом же Марков отказал ему в деньгах, и он отказался от работы. Делать нечего, надо было искать нового силача-художника, а потому Алексей Тарасович обратился к другому своему ученику, человеку опытному, рисовальщику строгому - Евграфу Семёновичу Сорокину, посулил за работу двадцать пять тысяч, ту же сумму, что и Макарову. Первым приёмом Сорокина было требование выпрямить "Бога Саваофа", ибо он был крайне плохо нарисован и валился из купола. Марков находил, что и так сойдёт. Но Сорокин, пользуясь его отъездом в Петербург, перечертил фигуру. Когда Марков приехал обратно, то пришёл в ужас и смятение, так что на другой день Евграф Семёнович, прибыв рано утром на подмостки, скипидаром смыл всё им сделанное и более уже на строение не являлся.
Опять настало время терзаний для бедного "Колизея Фортуныча"! Опять надо было искать нового молодца к себе в помощники. Тут он вспомнил об И.Н. Крамском и за те же двадцать пять тысяч порешил с ним начать работу. Но Крамской, осмотрев всё прежде сделанное, сказал: "Извольте, берусь, но только с тем, чтобы вы не являлись в храм до тех пор, пока я вас сам не позову, а иначе - не хочу". Надо было соглашаться. И вот через два месяца Марков с удовольствием увидел, что "Бог" всё-таки переделан и высится прямо в облаках и что херувимы вокруг него летают все разные, один на другого не похожи. Старик прослезился и опять ожидает в изгнании своей участи. Месяца через три колорит купола уже выяснился, сняты и разобраны были нарочно леса, чтобы взглянуть на общий эффект. Всё оказалось вполне добросовестно и честно, так что к концу года купол был осмотрен комиссией и принят от Маркова, и сей выдал обещанные двадцать пять тысяч, которые крохами достались художнику, ибо у него было шесть товарищей-помощников, с которыми он поделил сумму поровну.
Не так поступил Ф.А. Бруни с Тоном. Он забирал деньги вперёд, и когда дошёл до пятидесяти тысяч и хотел сдавать свою работу, то её забраковали. Но он скоро умер, а на остальные пятьдесят тысяч прежнюю работу его смыл и заново исполнил свою Евграф Сорокин.
Обсуждали лихоимства Тона в это время, рисовали карикатуры на него и Маркова. Последний был представлен с неким другом, осматривающим купол. В виде жонглёра на брюхе Тарасыча балансировал длиннейший шест, а на нём в куполе сидел и писал маленький Макаров. "Ну как ты, друг мой, думаешь о моей работе?" - "Ничего, хорошо будет, - говорил приятель, - только дай побольше Тону золотистого".
Кроме этих работ Иван Николаевич сделал ещё два образа-картины из жизни равноапостольного князя святого Александра Невского для Копенгагенской церкви.
Наступила коронация императора Александра III. Предложено было сделать альбом её, а потому приглашено было множество художников, которым были розданы различные сюжеты коронационных моментов. В числе деятелей находился и Иван Николаевич, на долю которого выпал момент приобщения святым тайнам императора в Алтарных вратах Успенского собора. Жил он в это время у меня в доме, чем немало была довольна заботливая его жена, ибо здоровье Ивана Николаевича начинало сильно пошатываться. Сидел он на строгой диете, только молоко пил да ел куру, а потому не был в хозяйстве разорителен.
Князь Долгоруков, как председатель комиссии по постройке храма Христа Спасителя, по представлению архитектора Резанова исходатайствовал всем участвовавшим в этом деле, живым и мёртвым (были вдовы, которых наградили за службу мужей), щедрые награды. Не обошли даже сторожей, которым налепили награды. Но купол не был вознаграждён, и о Крамском даже и не подумали.
Я встретил Резанова и говорю ему: "Да как же это вы позабыли главного деятеля - Ивана Николаевича Крамского, представляя всех к наградам по храму Спаса?". Подлая улыбка добродушия осенила его лицо, и он сладко промолвил: "Да, Алексей Петрович, работа эта была так сложна, что, право, не знаешь, где было начало и конец". - "Начало, говорю, другое дело, а конец всецело принадлежит Крамскому, которого обходить нельзя, а потому предупреждаю вас, что я пойду к князю Долгорукову, расскажу всю процедуру работы в куполе, а нет - так скажу прямо Государю, который лично знает Крамского и, вероятно, по своей доброте и прямоте не оставит вниманием того, кого вы обходите".
Зная, что тут я имею дело с господином с весьма растяжимой совестью, я отправился лично к князю В.А. Долгорукову и высказал ему мою просьбу о товарище. Князь, конечно, не мог помнить всех деятелей по храму, очень меня благодарил, сказав: "Да как же это Резанов?...". - "Да, ведь, Резанов с Академией ненавидят Крамского". - "Ну, так я лично скажу об этом Государю". И через два дня Крамскому прислали Станислава на шею.
Когда он узнал моё вмешательство, то сказал добродушно: "Ах, Алексей Петрович, благодаря вам меня ещё долго будут ругать в Академии!".
Как-то мы разговорились с Крамским о благосостоянии вообще и трудности достижения душевного спокойствия. "Для этого нужно уединение от тревог жизни, - сказал он, - а где его найдёшь. Наступит лето, казалось бы, так и пошёл подышать воздухом, а восстанавливать свои силы на пляже по окрестным дачам - это ужасно скучно. Нужно поле, нужен лес, нужен горизонт беспредельный". - "Так за чем дело стало, - говорю ему, - вы честный человек, ежели капиталов нет, то задолжайте и купите себе землицу где-нибудь поближе к Петербургу, выстройте мастерскую и живите, работая всласть". Так или иначе, вследствие ли нашего разговора, но вскоре Крамской купил землю на станции Сиверской при небольшой речке, к которой скатом шел косогор, и на нем выросла красивая дача, на которую я всегда смотрю с любовью и уважением, проезжая в Париж или возвращаясь на Родину. Здесь Иван Николаевич был счастлив в своей семье. Как-то однажды я у него переночевал, пускаясь в дальний путь, и видел его, как патриарха, в кругу молодёжи и друзей, которые роились около него. По-видимому, он был покоен и доволен. Но натура этого честного труженика была уже надорванною. Он страдал сердечною болезнью и грудною.
Ещё в 1876 году Иван Николаевич поехал за границу полечиться и поработать. Но, заехав в Париж, почувствовал себя хорошо и, мало думая о болезни, предался композиции серьёзной картины "Христос перед Пилатом". Кроме того, он посещал усердно музеи и занялся офортным портретом Цесаревича.
Подготовя свою работу, он нанял мастерскую и сел за своё огромное полотно, для которого изучал древний Рим, а дабы ближе вникнуть во все детали времени, я бывал с ним раза три у Ренана, который уяснил Крамскому многое касательно архитектуры иерусалимских построек той эпохи, а также об одеянии древних римлян и иудеев. Иван Николаевич внимательно слушал великого писателя и раз, выходя от него, сказал в раздумье: "А вот тут и нехватка во мне. Зачем я не знаю здешнего языка". Потом я его познакомил с известным и строгим рисовальщиком, художником Жеромом, членом Института Франции, который серьёзно и археологически изучал костюм древнеримских воинов во всех подробностях, причём сообщил Крамскому кальки с рисунков лат и шлемов и соседей римских. Но, к сожалению, вскоре покой Ивана Николаевича был нарушен. Он получил тревожные известия из дому, что жена его захворала вдруг меланхолиею, так что он собрался наскоро и оставил Париж.
Прошло несколько лет, здоровье его не ухудшалось, но вдруг он сильно захворал, и доктора его отправили на юг Франции. Прибыв в Париж со своею юною дочкой, он остановился у меня на несколько дней. Из дому почти не выходил и на вид был жёлто-зелёный, страдая удушливым кашлем. И здесь, вспоминая прошлое, я спросил его про окончание мальцевских картин. "Сдал их, слава Богу, - сказал он, улыбаясь, - и деньги получил сполна. Не совсем сполна, да ну его к Богу - не додал, мерзавец, двух тысяч, но это уже дело прошлое!" - "Как прошлое, да ведь вы не так богаты, чтобы швырять такою суммою. Я непременно напишу об этом К.П. Победоносцеву, чтобы тот устыдил вора". - "Ну, а этого не делайте, прошу вас. При отъезде я виделся с обер-прокурором и сказал ему, что дело по заказу картин окончено и что Государь очень доволен. А мне это только и нужно". Через дней пять-шесть Крамской уехал в Ментону, где я его отрекомендовал русскому доктору г. Кубе. К маю месяцу он вернулся ко мне обратно, и я с радостью увидел, что добрый Иван Николаевич поправился совершенно. Сипота голоса пропала, кашель тоже. Загар был виден на лице, да и духом он совсем воспрял. Ходил в Салон ежедневно. Горячо обсуждал французскую живопись, отдавая ей полное преимущество перед немцами и Италией. Впрочем, не будучи западником, а оставаясь всегда честным и умным русским художником, он никогда не был красного, стасовского закала.
Я уже говорил выше, что Иван Николаевич писал очень хорошо, толково и грамотно. Во время Турецкой войны вышла в свет его статья "Судьбы русского искусства", где он очень просто описывал себя в Академии и его выгон из оной, конечно, с некоторыми размышлениями - чего нам недостаёт, да и месту нашего воспитания. Статья Крамского возмутила Академию и главного хранителя её печати и чести Исеева, который тотчас же её отправил нашему президенту В. Кн. Владимиру Александровичу в Болгарию. Но так как у Его Высочества было на руках дело поважнее академических сплетней, то позиция и осталась без внимания. Но вор-Петрушка рассказывал всем, что президент писал ему, что, возвратясь, скрутит Крамского в бараний рог.
Кстати, скажу здесь про наружность Крамского. Он был роста среднего, на вид крепкого сложения. Маленькие серые глаза блестели у него как угли. Лицо его было приятно, хотя не было красиво и правильно. Когда он улыбался или смеялся, то всё оживлялось в нём, намного добавляя общую прелесть. Он никогда не был франтом или щеголем, но всегда был свежо одет и умыт. Волосы на голове его были стоячие, а борода редкая и с проседью. Пишу это потому, что русское художество вообще более тратит мыла на мытьё кистей, чем на свои телеса и физиономии. Быть может, это суждение покажется злобным, но я по опыту знаю, что вся моя братия с малым исключением была чёсаная и умытая. Но общий характер русского артиста - это небрежение к своей персоне!
Но недолго Иван Николаевич пользовался восстановленным здоровьем в стране апельсинов и лимонов. Русская осень и зима взяли своё, и он зачах снова. В мае месяце, когда я с ним увиделся, то он опять страдал от удушья и сердцебиенья. Я советовал ему снова ехать за границу, но он и слушать не хотел и снова засел за свои портреты.
Прошёл ещё год такой же трудовой и страдальческой жизни, и в один день его нашли лежащим на полу перед работой, а кисти и палитра валялись вокруг. Разрыв сердца унёс в могилу этого прекрасного человека и знатного русского художника.
Теперь, когда пишу эти строки, то наша Академия возрождается. Весь старый хлам исеевского закала уволен, кто за старостью лет, а большая часть за невежество и тупоумие. Новый вице-президент гр. И.И. Толстой живёт дружно с передвижниками. Снова принял их в Академию, призвал к деятельности многих членов. Вот тут-то наш незабвенный Иван Николаевич мог бы сослужить добрую службу опозорившему его учреждению. Рисунок стал бы необходимым нашей науке, зацвёл бы снова под его верным глазом, и был бы он превосходнейшим ректором Академии, обладая качествами знаменитого Энгра!
Но Бог не дал ему века, а потому и скажем мы с уважением - "Вечная память нашему талантливому собрату!".
У художника Карла Викентьевича Лемоха, а ныне Кирилла (он принял православие), собирались частенько его друзья. Он долгое время был кассиром и членом Комитета Общества передвижников и вообще пользовался общею любовью и уважением своих приятелей.
Зашла речь о том, как трудно художнику, да и вообще человеку, честным трудом составить себе состояние, не став грязняком, ростовщиком или скупердяем. Перебирали, кто из нас богат, или, яснее, - не беден и может жить обеспеченно. Говорили об И.К. Айвазовском как о самом богатом человеке. Упоминали об архитекторе Тоне, но тут все в голос кричали, что это вор и мошенник. Попал и я в число богачей, так что поневоле пришлось пояснить, каким образом я сделался с состоянием около трёхсот тысяч рублей. "Работаю я, господа, вот уже сорок пять лет. Начал это дело с пятнадцати. Не пренебрегал ничем. Писал, будучи ещё гардемарином, Николаев Первых, Николаев Угодников и всё, что требовал тогда Апраксин ряд. По выходе в офицеры стал литографом и уже до поступления в Академию рисовал в журналы всякую потребу, не стесняясь сюжетами. В Академии торговля моя пошла ещё бойчее, а когда открылась Крымская война, то тут, по праву морского художника, я стал писать Синоп и другие морские военные эпизоды, которые были замечены Государем Николаем Павловичем, и он мне приказал писать всю войну для галереи Зимнего дворца, с чем я и поехал за границу как пенсионер. Там надо было снова учиться, ибо я чувствовал себя очень слабым, а потому ударился в рисунки с натуры и продавал их очень дёшево, но доходно. Опять делал литографии и даже расписывал печи, блюда и тарелки, чтобы изучить керамику. За всё это брал деньги и жил ими бойко. Но при конце пенсионерства разом продал картин на тысяч двадцать франков. А вернувшись в Петербург, когда сдал заказ ко Двору, то взял за это тридцать пять тысяч рублей. Из них пятнадцать отдал в казну с тем, чтобы мне дали ежегодную пенсию в 1000 рублей, а остальные положил в капитал и не тратил его. Так я вёл своё дело постоянно. Половину заработка проедал, а другую клал в сторону, что и составило моё состояние. Надо сказать, что у меня были года, когда я вырабатывал по 25 и 30 тысяч рублей, но вообще я был трудолюбив, как никто из вас, и это говорю без хвастовства, ибо, когда жил в Дюссельдорфе, немцы меня прозвали "Пчелой" по труду. Спекулировать я не был рождён, но долгов никогда не делал, и вот в этом-то и была моя главная сила". - "Вы правы вполне, и история ваша поучительная, но не забудьте про энергию и крупный талант, а как достать деньги при посредственности - вот задача?" - "Я всё-таки скажу, что самое доходное положение - это юрист". Все захохотали, ибо возражающий Иван Николаевич Крамской сам просветился своею неподражаемою честною весёлою улыбкой. "Да! Да! Юристы! Это люди способные на состояния! Ну, возьмите Рожнова-Ротькова. Я знал его, когда у него гроша не было за душой. Подыскал он себе идиота-богача Илью Федуловича Громова и в четыре года так оплёл, что тот при смерти оставил ему всё своё состояние, законно и правильно купленное г. Ротьковым, так что никакие родственники и контр-юристы не могли его оспорить. И вот голыш - Рожнов-Ротьков - владелец громовских лесных дач, домов, капитала. Теперь он голова города - только что избран, широко творит добро, где нужно, чтобы схватить ещё большее. Живёт в палаццо на Неве, катается на резиновых шинах, брызгая грязью в проходящих бедняков, достигая чинов и сгибаясь под тяжестью всевозможных звёзд, лент и орденов. Ну не прав ли я, господа, что юристы - это люди для скорого составления богатства!".
За чашкой кофе и сигарой
В зиму 1883 года в Париже съехались наши Великие Князья Владимир Александрович с супругою, Алексей Александрович, Павел и Сергей Александровичи, герцог Лейхтенбергский и графиня Богарнэ. По-прежнему я бывал в их обществе частенько. Завтракал у них, и тут велись разговоры о том, что произошло в Париже. Смерть Тургенева, конечно, была событием, а потому, говоря о нём, В. Кн. Владимир Александрович оказался не из его почитателей. Он очень осуждал его покровительство здешней нигилистической русской шайке, за отношение с Лавровым. Напрасно я убеждал его, что Тургенев только делал добро, но вожаком их никогда не был. "Да, и добро этой сволочи делать не следовало бы, это враги отечества", - был его ответ.
Великие Князья Алексей и Павел Александрович приехали сюда со своим воспитателем контр-адмиралом Дмитрием Сергеевичем Арсеньевым и гувернёром м-е Лакостом. В. Кн. Павел Александрович схватил в Петербурге воспаление лёгких и должен был пробыть в лучшем климате. Оба воспитателя были мои хорошие приятели, а потому я часто ходил с Великими Князьями по музеям и художникам. Сергей Александрович любил старину и художества, которое в нём развила и природила его августейшая матушка императрица, так что он всегда нами интересовался.
В это время создавалась в Париже для Нью-Йорка колоссальная статуя "Свободы" из бронзовых листов по модели Бартольди. Она была почти готова, а потому нам её показали с полным вниманием. Но люди, видевшие её в Америке, говорили мне, что она не делает такого эффекта, который ожидался, ибо громада водная её как-то поглощает.
В мастерской у художника Жерома В. Кн. Сергей Александрович приобрёл картину "Продажа невольницы". Внимательный художник подарил мне прекрасный рисунок с натуры одной из сидящих женщин, который составляет редкость Радищевского музея, и фотокопию с картины.
|
